Д

Дом

Раздел

Суббота, 14 Апрель 2007, 8:39

Темрюк и Ходорковский

«Миллионы людей в России живут «недоходливым трудом». Но о всеобщих доходах можно помышлять лишь при условии, что любой человек с любым человеческим талантом может заниматься своим любимым делом (в котором он счастливо талантлив) по своему усмотрению. Иначе всеобщие убытки невосполнимы».
       Белла Ахмадулина
       
       «Ты хочешь приехать в Темрюк и поговорить о Ходорковском? Но я все-таки не пойму: тебе надо, чтоб в Темрюке думали о Ходорковском хорошо или плохо?»
       (Из телефонного разговора с моим папой)

       Демократия у нас сегодня «чересчур городская».
       При Горбачеве народ из деревень, сел, станиц и маленьких городков вздрогнул, в «свежий ветер перемен» отчаянно поверил, дружно и радостно побежал голосовать против «коммуняк» — за демократов. Хорошо помню, как весь мой родной Темрюк читал абсолютно все перестроечные газеты и журналы. Тогда казалось: вот-вот что-то самое главное будет объяснено, все сильно и правильно изменится, и все мы это непременно увидим.
       Но очень быстро миллионам людей в России, живущим «недоходливым трудом», дали понять: стойте тихонечко в передней, не путайтесь под ногами, без вас разберемся.
       Ни фига не разобрались. Просто отмахнулись от людей. Не взяли их в демократический расчет. Вывели за скобки.
       В Москве и других крупных городах демократия хоть краями, но за жизнь зацепилась. Отдельными точками — случилась. А все не-городское держится за «малый разум», униженный и потрепанный, которым можно легко и безнаказанно пренебречь.
       Это даже не разрыв. И — не пропасть. Хуже! Постоянное игнорирование и глухая вражда. Причем теперь уже с обеих сторон. Наконец-то доросли до глубоко взаимного чувства.
       И что же делать? Вернуть билет демократии? Признать, что она у нас не проросла и прорасти не может? «Остыла кровь для веры»?
       
       «Ну, а вдруг как вырвется тема,
       Кулаком в окно застучит».
       Тема вырвалась в июле прошлого года. Когда я брала интервью у Михаила Ходорковского.
       Уже сидели Платон Лебедев и Алексей Пичугин. И ромировские исследования каким-то удивительным образом подоспели: 77% населения страны ненавидит богатых… Я попросила Ходорковского обратиться именно к этим 77%. Напрямую объясниться с ними. И он — объяснялся. Без раздражения, без болезненной досады, без неприязни, без заискивания. Нормальная была интонация, достойная (см. «Новую» № 54, 56 за 2003 г.).
       После интервью я сказала, что еду сейчас к себе, на малую родину, в Темрюк, и хочу не через проценты, а через отдельных людей — их лица, голоса, суждения — узнать: правда ли, «мой народ любит это» — ненавидеть богатых? Казаки — люди непредсказуемые: кому, когда и за что мало не покажется — никто не знает.
       Ходорковский рассмеялся. На том и расстались. А через три месяца его арестовали.
       В Темрюк съездила. Но легче от этого не стало.
       С темрючанами разговаривать трудно. Они слова не дают сказать, все время перебивают, во всем чувствуют подвох; ты им — про Фому, они тебе — про Ерему; норовят сейчас и сразу вывалить на твою голову обиды, накопившиеся за всю свою жизнь (хотя не виделись мы полгода), и попробуй только не выслушай — рану нанесешь смертельную… Так — всегда. Даже если тема мирная. А стоило мне только заикнуться о Ходорковском, как в ответ я такое тра-та-та услышала! Ну, просто сплошной мат. В каждой — самой длинной фразе — слово «Ходорковский» было единственно цензурным.
       Короче, я то писала эту заметку, то откладывала ее в сторону, то вновь писала. Даже успела за это время еще раз съездить в Темрюк. Опять встречалась с людьми. Опять мы долго, долго разговаривали. И опять Темрюк рассказывал про богачей и бедняков, про «слишком городскую» демократию и про себя — просто людей из просто жизни. Даже про Ходорковского на сей раз обошлось почти что без мата.
       Почему «Темрюк и Ходорковский»? Да потому что Темрюк — обратная связь. Да, это Юг. Да, это столица таманских станиц. Да, это маленькая неизменная точка. (И сто лет назад, и пятьдесят, и сегодня — 35 тысяч жителей.) Но Темрюк — не вопрос географии. А вопрос влечения, движения — в сторону людей. И лучше уж держаться за это (за Темрюк, за людей), чем в постоянной тревоге следить за выражением лица власти…
       В 1556 году кабардинский князь Темрюк основал здесь крепость. Дочь князя — Мария Темрюковна — стала женой Ивана Грозного. В Темрюке всегда уточняют: любимой женой. Мария Темрюковна — еще та оторва. Но это темрючан не смущает. Здесь все очень непростые. В том смысле, что свободны и верны природе.
       Взять хотя бы, к примеру, дядю Славу.
       

Дядя Слава — на бочках со своим вином. Лето 2001 года.

   
       Дядя Слава
       Дядя Слава — двоюродный брат моего папы.
       Моя бабушка Катя говорила о своей сестре Шуре с иронией: «Милосердна Настя!». Баба Катя считала, что жалеть надо штучно и точечно. А баба Шура была добра и жалостлива — поверх барьеров, неумеренно!
       Потеряв на войне мужа, баба Шура осталась одна с четырьмя детьми. Пахала как вол. Но — ни жалобы, ни стона. Неизменно и непритворно легка, приветлива, задорна.
       Славик жалел свою мать. В 14 лет пошел работать. Потом выучился на шофера, потом женился на красавице Вере, потом построил дом, потом родил двух дочек.
       Всю жизнь много работал. Сильно шумел. Оглушительно веселился. Неуемно радовался.
       А потом пришло время платить налог за счастливую жизнь. Платил — страшно. От инфаркта умирает дочь Люда. Остаются две маленькие девочки. Одну родной отец оставляет себе, другую забирает дядя Слава.
       Тетя Вера после смерти дочери слегла. Несколько лет болела (врачи не находили ничего). Она просто плакала и не хотела жить. А потом повесилась.
       Дядя Слава сдает, болеет. Но с жизнью надо справляться — и он справляется. Приторговывает вином. Возится в огороде. Разводит кур и уток. Собирает копеечку. Внуку — на учебу в институте. Внучке — на свадьбу. Правнуку — на конфеты.
       Страна наша развивается без подсказки и помощи дядь Слав. В нужном — только ей, стране, а не дядям Славам — направлении. Но уверена: страна много от этого теряет.
       Короче, кто-то ж должен идти к дяде Славе за подсказкой. Вот я и иду.
       
       «Как я отношусь к богатым?» — спокойно и рассудительно переспрашивает дядя Слава. Наливает водочки. Степенно выпивает. С выражением глубокой и сосредоточенной задумчивости закусывает. И вдруг, пристально вглядываясь во включенный диктофон, кричит, наливаясь кровью: «Да скоты они, скоты!!! Все — скоты! И — Черномырдин! И — Чубайс! И — ПОРОСЕНОК этот!».
       Я выключаю диктофон. Знаю: кроме ора сейчас уже ничего не будет. Но зачем-то на свою голову уточняю: «А ПОРОСЕНОК — это кто?». «Как — кто? — заводится еще больше дядя Слава. — Гайдар твой».
       Почему мой — нет смысла уточнять. Лучше переждать бурю, поговорить о чем-нибудь другом.
       
       Однажды Михаил Сергеевич Горбачев на полном серьезе спросил меня: «Какое начальство самое страшное?». «Вам виднее, Михаил Сергеевич», — уклонилась я от ответа. «То, что рядом», — со знанием дела сказал Горбачев.
       Я вспомнила этот разговор, слушая дядю Славу. О чем с ним ни заговори, он тут же переключается на начальника автоколонны. На начальство «рядом».
       «Нет, ты только прикинь: весь гараж против этого Бычка, а приезжает какой-то скот, большой начальник из Краснодара, трали-вали, туды-сюды — и все опомниться не успели, как за Бычка проголосовали… И теперь этот Бычок усё под сэбэ подгреб, а люди на жопу сели… Ну, он быстренько усих неугодных шоферюг поувольнял, одних бессловесных оставил, за шапку сухарей машины выкупил, делает «бабки» — и горя ему нету».
       Не знаю, Бычок — фамилия или прозвище «начальства рядом». Но понятно, что это какой-то местный олигарх. А дядя Слава, хоть уже лет двенадцать на пенсии, за родной гараж болеет.
       Наливает опять водочки. И вдруг — в слезы. С чего вдруг? Вроде бы немного выпил.
       «Вчера у меня перед домом пять ореховых деревьев срезали. Пришли какие-то скоты из энерго и безо всякого предупреждения — под корень… А когда я крик поднял и грозился всех поубивать, через губу объяснили: орехи когда-нибудь (!) могут электропроводам помешать. Брехня полная! От орехов до тех проводов, будь они неладны, три метра… Да они вообще не под проводами росли, веришь? Я их лет двадцать назад посадил, и все почему-то не было и не было урожая, а в прошлом году как пошли орехи, как пошли…»
       Вытирает слезы рукавом. И дальше — спокойно и степенно:
       «Ты про богатеев, как пришла, спрашивала. Не-е, дядя Слава не такой дурной, как кажется. Знаю: дюже богатые люди называются — олигарфы. И я тебе скажу: скоты они, скоты! Так и напиши: дядя Слава сказал, что вы уси — скоты! Тут усё наше было, общее — море, поля, степи, лесополосы. А теперь — что? Все стало ихним: винзаводы, совхозы, колхозы. Усё перекупили, усё поделили… Перед морем — сплошные шлагбаумы, туды — нельзя, сюды — плати. Собак спустят или постреляют… В лесополосе высраться не имеешь права…».
       Через паузу опять впадает в гнев: «Ты их защищаешь… Ну, как можно хвалить этих идиотов?». «Кого, дядя Слава?» — удивляюсь я. — «Как — «кого»? Ну, этих олигарфов. Как их — любить? За что? Они хитруют, а их — любить? Да откуда ты, олигарф, взялся? Где «бабок» набрал?». Осторожно замечаю, что я не говорила: надо любить олигархов. Дядя Слава — запальчиво: «По глазам вижу!».
       
       Мини-олигарх
       В Темрюке нет очень богатых людей. Впрочем, как и нищих — тоже.
       И новые русские в Темрюке ничем особым не новы. Богатеями при советской власти здесь были перекупщики черной икры и «огуречники» (кто огурцы или цветы разводил). Они и стали новыми русскими.
       Тринадцать лет назад Станислав Иванович Жевагин первым в Темрюке открыл частный магазин «Елена». Помещения (небольшие темные комнаты) арендовал. За аренду платил бешеные деньги. Чиновники никаких поблажек ему не делали, наоборот, крови попили немерено.
       Но Жевагин не жаловался. Он выбрал то, что выбрал. Надоело работать «на дядю». Хотел — на себя. Так ему было интересно. Свое дело. Своя территория. Я тут рассадил свои тополя.
       Жевагину — 60 лет. В прежней жизни был замом директора строительной организации. По темрюкским меркам Жевагин — богатей. Еще бы — владелец трех магазинов и два — в аренде! Но сам себя считает очень, очень средним классом.
       
       «Умом понимаю: итоги приватизации пересматривать нельзя. (Пауза.) Но, с другой стороны, Ходорковский этих денег, ну, этих своих миллиардов, не заработал. Ну не его это деньги, не его! (Дальше — с раздражением, с каждой фразой все более очевидным.) Дал ему кто-то эти деньги подержать в руках; тот, кто за ширмой, понимаешь? И у того, за ширмой, денег еще больше, чем у Ходорковского. Я так думаю. Хотя, может быть, я и не прав.
       Вот говорят: «семья», «семья»! В чем только ее ни обвиняют! А у меня одна претензия: «семья» украла у нас государство. Нет, я не сказал: наше государство, я сказал: у нас государство украли. То, советское государство тоже не было нашим. Мы не жили как люди. Понастроили заводов, но за счет — чего, кого? За счет людей, людской жизни. А потом — опять дуреж. За ваучер обещали «Волгу». И где те «Волги»? Ваучер превратился в рубль или в бутылку водки».
       
       Я спрашиваю Жевагина, как понять, кто своим трудом заработал капиталы, а кто — не своим?
       «Очень все просто. Только те своим трудом заработали себе капитал, кто пониже».
       Жевагин и есть голос тех, кто «пониже».
       «Я, как Чубайс, тюльпанами в свое время торговал. Но в отличие от Чубайса сам все выращивал. А гоняли меня как! Помню 1985 год, редактор местной газеты лично вокруг моей дачи лазила, чтобы теплицы увидеть. Я вышел за калитку, говорю: «Чё ты тут прыгаешь? Заходи, смотри, считай! Я ничего не скрываю». А она — мне: «Ты живешь на нетрудовые доходы. Я про тебя статью напишу, у нас сейчас партия с такими, как ты, борется». Я членом ихней партии никогда не был, мне их борьба — по барабану, но другое возмутило: «Ах это у меня — нетрудовые? Да я спины в огороде не разгибаю, весь в грязи, а ты взяла трубку, позвонила в совхоз — и тебе привезли ящик помидоров бесплатно! Да из-за таких, как ты, помидоры на базаре стоят десять рублей, а не рубль. Ты и твои собратья по партии нас спекулянтами обзываете, а на самом деле на нетрудовые доходы вы живете, а мы — очень даже на трудовые». Но она все равно написала свою гнусную статейку. Единственно правдивая фраза там была: «Порядок на даче у него идеальный». Ну и на том спасибо».
       
       Летом о Ходорковском я Жевагина только вначале спросила, услышала резкости и больше не касалась этой темы. Пусть человек выговорится о том, что его мучает. А через час или два Жевагин сам заговорил о Ходорковском.
       «Я все-таки подспудно, интуитивно про него думаю… Конечно, где — он и где — я… Ему и дела нет ни до меня, ни до Темрюка… Но вот я, значит, иногда думаю: может, зря на него гоню? Может, и у него бессонные ночи были, и он под дулом револьвера ходил?!».
       А когда я недавно приехала в Темрюк, Жевагин уже в полном недоумении разводил руками: «Ну, не знаю, может, и не надо было — в тюрьму так уж сразу… Хотя чувства у меня к нему и сегодня не очень хорошие… Мне все нервами, невероятным трудом досталось, а тот же Березовский песок возил куда-то, деньги из воздуха делал». «Мы же о Ходорковском говорим — не о Березовском», — поправляю я. Но Жевагин не расположен проводить столь тонкое различие и в досаде машет рукой: «Да то же самое!».
       
       Ото ж!
       Темрючане — люди частные. Никогда не жили на одну зарплату. У всех — куры, утки, огороды, дачные участки. А у кого-то — и козы, и коровы, и свиньи.
       Темрюк давно и четко отделился от государства. Здесь привыкли жить частными надеждами: своим домом, своей улочкой, своим околотком. Огородами и живностью защищаются от большой политики. Хотя в курсе всего, что там происходит.
       На рынке — разговор двух молодых торговок. Одна: «Вот стоим мы тут, мерзнем, а что делать? Надо ж самим себе на старость копеечку зарабатывать». Другая — в ответ: «Ото ж! За границей хто був — те знают: там любая людына работает, а деньги тикают, откладываются, и государство за весь этот базар отвечает. Старость — счастливое время для ихних людын: дети выросли, можно жить для себя, для своего удовольствия. Путешествуют по миру, общаются, наряжаются, танцуют… А у нас государство — первый рэкетир. Наши старики гробились на него всю жизнь, а им за это б-о-льшая благодарность: разбитое корыто…»
       Без обид говорят, без горечи. Только констатация фактов.
       Пришло время простых трезвых забот. Люди учатся жить вне и выше предписанного порядка. По своему разумению и хотению.
       
       Учительница
       Тамара Бибикова. Учительница истории. 45 лет. Замужем. Двое детей.
       
       «Я — учитель высшей категории. И моя ставка — 1,5 тысячи рублей. А квартплата — 750 рублей. А у учителя без категорий зарплата — 700 руб. А знаешь, сколько получает какая-нибудь тетка из районо? 25, а то и 40 тысяч рублей.
       Нас грабят не бизнесмены — чиновники. Бюрократия вообразила, что она — движущая сила истории. Что она и есть государство. Но это — не так. Толковых, умных чиновников у нас почти нет. Они просто халявщики. Кому и чем реально помогают? Во что включают мозги?
       Я, кстати, никаких милостей ни от кого не жду. Взяла второе классное руководство, веду дополнительные занятия… И уже не 1,5 тысячи рублей, а 5 тысяч получаю. Но сейчас — не о себе… А о том, что если о чем-то не может подумать государство — пусть подумает бизнес. И создаст альтернативу. Это будет не конфронтация с государством, а знак, сигнал, пример.
       Не надо со мной ничем делиться. Не хочу подачек. Ни в какой форме. Даже самой неоскорбительно-благотворительной. Я с утра до ночи — в школе, устаю, с ног падаю, но мне это — в радость. Люблю свою работу и хочу за свой труд получать нормальные деньги. Это что, преступное желание, да?
       А знаешь, где летом работают учительницы из нашей школы? Молоком, квасом торгуют. Все каникулы у бочки стоят. А потом приходят 1 сентября злые, усталые и на детей кидаются, орут. Копеечку какую-то заработали, но какой ценой?»
       
       Пятнадцатилетний бизнесмен
       Летом заметила в Темрюке много юных продавцов арбузами, дынями, пепси, жвачкой. Удивилась: мода такая? И вот что рассказал Макс Калюзин, пятнадцатилетний бизнесмен.
       «Почему торгую на рынке? Хочу заработать деньги на учебу. В Московский социальный университет, филиал его — здесь неподалеку, в Анапе. Хочу быть администратором. И — депутатом. Администратором потому, что зарплата хорошая. А депутаты должны наводить порядок в стране. Но они не наводят. А я буду очень стараться. До тех пор, пока я, и мои друзья, и другие люди не сделают в стране что-то действительно хорошее.
       Если стану богатым — буду всем помогать. Особенно интернатам слепых детей. Мне бедных и несчастных по-любому жалко. Но слепых детей — больше… Человек с рождения слепой… И никогда ничего и никого не увидит… Так обидно, до слез…
       В день у меня на рынке выручка — полторы тысячи рублей. Я и мои папа и мама продаем детские игрушки и канцтовары. Деньги отдаю родителям. Второе лето торгую. Нет, каникулы не пропадают: я и на море успеваю, и погулять, и рублей двадцать, своих, заработанных, у меня есть на каждый день».
       Очень долго в возлюбленном отечестве считали, что убивать — не стыдно, а торговать — стыдно. Но появилось новое поколение. Непоротое. Своей непоротостью по-другому воспринимает жизнь. Меняет ее. В какой-то части. И — к лучшему.
       
       Личная месть как новый вид переутомления?
       Конечно, по поводу ареста Ходорковского никакого всеобщего волнения в Темрюке не наблюдается. Но и злорадства, как ни странно, нет.
       Темрючане — люди открытые, веселые, заносчивые, общительные. В них есть строгость, серьезность, чистота. И — безграничная безапелляционность, вызывающий эгоизм, колкость, несносность, неуживчивость. (Все это одновременно — и в каждом.)
       Здесь беспрестанно мыкаются, страдают, пьют (почти не хмелея), обижаются, злятся, ссорятся. Шутки откровенны до терпкой жесткости, даже жестокости. Не разговаривают — кричат, орут. Готовы в любую минуту друг другу глаза выцарапать. Но — отходчивы. И чужой злопамятности удивляются.
       Живут только собой и своей семьей. Без сердитости. И — без мелкотравчатого завидования. Ну, тот богаче меня, а этот — красивее, а тот — счастливее. И — что? Удавиться мне теперь, что ли? Нет, так можно далеко зайти. Будешь есть с серебряных ложек — «жаба задавит», что кто-то с золотых. Лучше уж ни против кого не грешить и ни перед кем не виноватиться. Есть, конечно, и тут «гавкучие», то есть вредные, но это только в целях самозащиты, самообороны. А зря в Темрюке не обижают.
       Здесь все держится на своих местах. Море есть море. Солнце есть солнце. Любовь есть любовь. Добро есть добро. Это в Темрюке понимают. А месть как блюдо, которое должно подаваться холодным, — совсем не понимают.
       Едва я появляюсь в Темрюке, мои родичи-казаки приходят в гости и прямо с порога очень строго спрашивают: «Ну шо — Москва? Шо вы себе там думаете?». Это означает, что я (Москва) должна тут же, немедленно, не отходя от стола, держать ответ за всю политику Кремля. Не больше и не меньше.
       На сей раз от своих Тарасов Бульб и дедов Щукарей услышала: «Ну шо Москва? Шо вы себе за новую моду взяли — догрызать врагов?».
       Вот люди! Летом слово «скот» по отношению к Михаилу Борисовичу Ходорковскому было самым мягким, и — пожалуйста: «Ну, в самом деле, чё сажать, ну, в самом деле, чё сажать…».
       Перевожу с темрюкского языка на русский: Ходорковский хоть и тра-та-та, но он же — не убийца и не насильник, и как-то вот так сразу в тюрьму, тра-та-та, зачем? Нет, он же сам сказал (кричат на меня хором все родичи сразу): никуда не уеду, сажайте, а они взяли и посадили. Это что такое — личная мстительность как новый вид переутомления?
       
       Вопросов у Темрюка больше, чем ответов. Кто выбрал Ходорковского как козла отпущения? Сам президент? Или его кто-то грамотно навел? Чья инициатива? И чья многоходовка? Это — не праздные вопросы, говорили мне в Темрюке. Потому как — непонятно, в чью пользу будет перераспределение, если оно будет? В пользу страны, людей? Или — Ромы Абрамовича? (Кто такой Рома Абрамович и чем занимается — Темрюк очень даже в курсе. Я вначале было удивилась: откуда? А потом поняла: из телевизора. Темрюк смотрит телик «от» и «до». Газет уже давно не читает. Никаких. Только мой папа выписывает «Новую» и по праздникам — благо их теперь много! — под бутылочку в каком-нибудь дружеском гараже перерассказывает самое интересное.)
       Так вот: телевизор — это святое. По вечерам — а что еще делать? — здесь смотрят все новости и все аналитические передачи подряд и опять научились читать меж строк: по лицу или интонации ведущего отгадывать, что за кадром.
       Не-е, нэма дурных, считать здесь умеют и понимают: ходорковских миллиардов на всех не хватит… («Та хто ж людя€м на площадях олигарфовские деньги раздавать собирается? Ни до каких Темрюков дело не дойдет… Осядут в другом — и опять же каком-то одном! — кармане. Ну, будет эта фамилия не Ходорковский. И — что? Еще противней!».)
       Темрюк криком, горлом, нахрапом признается: конечно, эти «олигарфы» всех достали! Равно как и их «мерсы», охрана, загары, горные лыжи, Куршевели, яйца Фаберже, попса в свите… Но почему — именно Ходорковский, пытают меня каленым железом темрючане. Он-то как раз начал что-то для людей делать. Здесь опять же все в курсе: и про помощь сельским библиотекам, и про интернет для учителей, и про лицей для сирот под Москвой, и про детдома… Я возмущаюсь: Ходорковский несколько лет благотворительностью занимается, вы летом разве этого не знали, чего ж тогда — крыли его почем зря? Не почем зря, невозмутимо отвечают темрючане, но пока он был на свободе — подозревали, что он деньги отмывает или с народом заигрывает, а теперь ему ничего не надо доказывать, он уже доказал, что принципы для него дороже денег.
       
       Со статьей в «Ведомостях» в Темрюке никто ничего не понял. Саму газету, конечно, в глаза не видели, но обиженно мне заметили: а чё он специально выбрал такую, которую только такие, как он, читают, а не такие, как мы? Тут из меня «попер Темрюк»: да вам какая разница, вы все равно никакие не читаете. Не в этом дело, опять же невозмутимо сказали мне, мы смотрели «Свободу слова», но все равно не поняли: это Ходорковский по доброй воле писал или ему руки выкручивали? Вот если бы его самого показали в телевизоре (пусть из тюремной камеры, из зала суда), мы — по глазам! — все поняли бы…
       
       Кто кого подведет?
       В Москве мои либеральные друзья звонят и спрашивают: как ты думаешь, он сломается? А если сломается — нам что делать? Он же нас всех подведет… Совсем с ума посходили, кричу я в трубку, кто в тюрьме сидит — он или вы? Сядьте — и демонстрируйте несгибаемость, сколько вам угодно!
       А в Темрюке говорят: «Та хай живэ! Молодой мужик! У него — родители, четверо детей, жинка, жизнь упереди… Ну шоб не так, шо кровавым следом, босиком по снегу, не с полной потерей лица, — а чё и не быть тому чертову компромиссу? Не-е, ты тольки нам скажи, шо вы, Москва, совсем забыли, где он? Чё к нему привязались, это его жизнь, и он как хочет, так ею и распоряжается… Если б он был наш родич, мы бы ему чего пожелали? Остаться у живых, так? Сэбэ бы на его месте тоже этого, так? С чего ж тогда, по вашей демократии, по-другому должно быть?».
       Хотя Темрюку ну не очень хочется, чтоб Ходорковский сдался… За те полгода, пока он сидит, Темрюк успел его… нет, не полюбить, но как-то заува€жить, что ли.
       А учительница истории мне вот что сказала: «В психологически невозможном тупике и Ходорковский, и Путин. Я даже не знаю, кто — в большем. А что — мы? Есть ли у нас желание помочь? Или просто хотим избавиться от своей задачи? Каждый — от своей?».
       
       В Москве мне говорили: «О! «Темрюк и Ходорковский» — это круто. То есть: «Еврей и Казаки», да?».
       А в Темрюке только один раз кто-то спросил о Ходорковском: «Он — еврей?». И больше никого его национальность не интересовала.
       Тому я вижу две причины. Первая: в Темрюке нет антисемитизма, потому что там до сих пор не подозревают о существовании евреев. Вторая: все люди здесь делятся на темрючан и «кацапов».
       
       Как побороть зависть
       Почему все так уверены: бедные не любят богатых потому, что завидуют? И это вроде бы нормально. И очень даже рационально. Есть, наверное, такая рациональная нормальность. Но есть и другая нормальность. Иррациональная. И по ней выходит: люди, испытавшие в жизни сильные чувства, вне зависимости — бедны они или богаты, могут понять человека, которым двигают страсть, темперамент, талант.
       В Темрюке не голодранцы живут и не бессребреники. Здесь любят деньги. Знают им счет и цену. Хорошо разбираются в частной хозяйственной жизни (те же огороды, грядки, куры, утки, козы, свиньи, коровы и т.д.) и понимают, что такое «мое», «мною взращенное». Короче, Темрюк — жуткий собственник. А суть, смысл и сила чувства собственничества — не в хапании всего, а в азарте, кураже, кайфе, драйве, энергии и творчестве.
       Моя покойная матушка, уйдя на пенсию, такой «мичуринкой» заделалась! Была всю жизнь учительницей, день и ночь сидела над тетрадками, контрольными и планами, весь дом — в книжных полках, в великой русской литературе, и вдруг в одночасье смыслом и страстью ее жизни становится огород. Она выращивает огурцы, помидоры, перец, баклажаны, редиску, картошку, лук, цветы, клубнику; всего — по чуть-чуть, для детей, внуков, не на продажу, но боже, с каким упоением и ликованием! Мамины огромные розовые помидоры были чудо как хороши! Слава о них распространялась по всему Темрюку, мама угощала соседей, делилась семенами. Но главное: в пять утра она была уже в огороде, колдовала там, тайно от всех поливала грядки молоком, по три литра вбухивала под каждый куст; кто ей это насоветовал — не знаю, но шел 1989 год, молока в темрюкских магазинах не было вообще; папа доставал где-то по блату для маленького внука и каждый раз удивлялся: только привез молока, а его уже и след простыл. А мама, никогда в жизни не сказавшая ни одного неправдивого слова, пряча глаза, отвечала папе: «Где молоко? где молоко? Дочки твои выпили…». Казино отдыхает, какие страсти!
       Так вот: дело не в том, что именно создаешь или растишь — нефтяную компанию или розовые помидоры, — ты творишь! Масштаб, калибр, размах — не важен. Страна, курятник, мир, коровник или огородная грядка, но ты включен — в творчество. И у тебя нет времени на зависть. Зависть появляется там, где исчезает творчество. Любое!
       Знаете, чья поддержка Ходорковского на темрюкско-таманской земле была самой свободной и иррациональной? Молодого экскурсовода из лермонтовского музея Светланы Горюновой.
       «Ходорковский не виноват передо мной в том, что он — богат. Ну, не умею я стоять на базаре. Не умею торговать или торговаться. И это и не вина моя, но и не доблесть. Просто факт жизни. У меня — такой. У других — иной. И — что? Тем хуже для фактов?
       Зарплата моя: 1700 рублей. На жизнь не хватает. Килограмм картошки стоит 15 рублей, а еще одеться, обуться… Но меня, видит бог, не это волнует. Книги — вот что. Книги сейчас дорогие — 100, 200, 300 рублей, а то и больше. Так у нас еще в магазинах только Маринина, и все по этому курсу… А мне по работе надо хорошие, серьезные книжки читать, исследовательскую литературу, понимаете, да? Я хочу в своей профессии расти, развиваться.
       Ходорковский, мне кажется, в своей профессии развивался, менялся… Для меня это в нем главное, а не его миллиарды».
       
       Вместо «прощай»
       Я уже вернулась из Темрюка, когда меня догнала весть: умер мой дядя Слава. В одну минуту. Разорвалось сердце.
       Накануне 2002 года в «Новой» шел целый газетный разворот о дяде Славе. И кто-то из коллег придумал: а пусть с Новым годом российский народ не начальник страны поздравит, а дядя Слава. Я позвонила в Темрюк. Дядя Слава попросил пять минут на размышления. И выдал текст. Повторяю его дословно:
       «Дорогие россияне!
       Шо хочу сказать: трудиться надо. Труд — это ж деньги! А будут у кармане «шайбы» (деньги) — будет и поднятое настроение. Тогда и побузить можно.
       А когда настроение шибко низкое — только и остается, шо на правительство обижаться…
       Лучше самим, без оглядки на кого-то, строить свою жизнь. Будут люди зарабатывать где какую копейку, будут и настроение и охота жить.
       Я желаю всем жизни в радость. Шоб не вы деньги любили, а деньги — вас. Шоб вы интересовались счастьем, и оно — вами. Жму руку.
       Ваш дядя Слава (Вячеслав Георгиевич Клименко)».
       Мне позвонил тогда мой друг: «Это экономическая программа для либералов. Дураки будут, если не воспользуются».
       Конечно, не воспользовались. Но не в этом дело. Дядя Слава будто знал что-то потаенное, что-то никому не ведомое; знал, но не всегда мог выразить. «Эх, Славику бы образование, — часто повторял мой папа, — он бы далеко пошел».
       Дядя Слава и так далеко пошел. Это был огромный талант в форме очень простого человека. Никогда с пафосом, позой или понтом не говорил о России. Но сам был возможной Россией. Со всей своей душевной крепостью и кротостью. Заносчивостью и бескорыстностью. Доверчивостью и детской обидчивостью. С очень сильным, бесстрашным и откровенным чувством жизни.
       Мы какие-то очень важные вещи не договорили с дядей Славой. Про тех же «олигарфов» в том числе. Сейчас, листая блокноты с темрюкскими записями и прослушивая диктофон, я понимаю: «олигарфов» дядя Слава не любил не из-за какой-то своей неизбывной честности. Не было в нем «ужаса праведности». На продажу вино делал «с дурью» («шоб лучше забирало»), а «для сэбэ» — хорошее, легкое, благородное. Мог потихоньку что-то в гараже приворовывать. («А чё не взять, если плохо лежит?».) Но опять же: у дяди Славы был миллион недостатков, а зависть — не по его ведомству. Не от зависти выдвигал свои претензии. И не потому, что он «таскал понемножку», а кто-то крал немерено. С болью говорил мне: «Недра, нефть — это были наши, общие! А теперь на них кто-то один наживается!». «Ну, когда они были наши?» — возражала я. Но дядю Славу мучило какое-то патриархальное чувство справедливости. Не то жалко, что кто-то стал нереально, сказочно богат; а почему — за мой счет? почему обижая маленьких?
       Над этим можно посмеяться. Или — опять же отмахнуться. А можно — задуматься. Демократия — это ведь и умение быть соотнесенным с другими, да?
       
       Журнал «Эксперт» пишет: нынешняя идея бизнес-гетто — сидите смирно, никуда не высовывайтесь, платите налоги по полной ставке, вдобавок платите постоянно придумываемые новые экстраординарные подати, именуемые социальной ответственностью, и будьте благодарны, что вы еще кое с каким капиталом на свободе.
       Круг замкнулся. За что боролись, на то и напоролись.
       Народу не нравилось, когда бизнес вел себя по отношению к нему вседозволенно. Власть решила: вседозволенность по отношению к бизнесу должна понравиться народу. Ответ, однако, неправильный.
       При отсутствии высших интересов действуют низшие. И — наоборот. И вот «наш ответ Керзону»: со всей России Ходорковскому в тюрьму идут письма и продовольственные посылки. Это не я выдумываю. Это начальник «Матросской Тишины» в интервью жалуется. (Почему-то мне кажется: посылки с едой Ходорковскому шлют не самые богатые соотечественники. Может быть, даже те, что живут ниже прожиточного минимума — 2121 рубля.)
       
       Все изменяется так быстро, что только ты собрался привести хорошие доводы в пользу того или этого, а оно уже другое, и пока ты схватываешь различия, все опять поменялось и не поддается формулированию.
       Все будет так, как будет. Даже если будет иначе. Не точка, не многоточие, а — запятая. Открытый финал.
       Так что резюме у меня нет. Есть очень субъективные соображения по ходу дела.
       Первое. С «людя€ми» надо разговаривать. Видеть отдельного человека. Слышать его. А то гласность у нас вроде есть, а со слышимостью — очень плохо. Так и не заметим, как и конец гласности наступит. Не расслышим.
       Второе. Не такие уж они разные — Темрюк и Ходорковский. Есть (или могут быть) точки взаимодействия. Но для этого надо понять, в какой точке находишься ты сам. Если держать себя в форме, держать в точке профессии, держать в человеческой норме, то взаимопонимание возможно. Смогла же Белла Ахмадулина найти непритворные слова и выступить со стороны миллионов людей в России, живущих «недоходливым трудом». Бьется же за то, что с «людя€ми» надо разговаривать, Наум Коржавин. Им-то — чё? Ахмадулина не живет за чертой бедности, а Коржавин и вовсе — в Америке. Значит, дело не в размерах кошелька? (Не деньги разделяют богатых и бедных. А — унижение. И объединяет — унижение. Летом Темрюк был уверен: Ходорковский своими миллиардами защитил себя навеки. И вот олигарх беззащитен, как последний бедняк. И Темрюк насторожился: «Ни богатым, ни бедным жизни нет». Или: «Ну, если с ним — так, то чё с нами?».)
       Третье. Дядя Слава — с обидой: «Мы твоей демократией люди незамеченные. А думают хуторские приблизительно о том, шо и городские. Твоя бабушка Катя как говорила? «А шо — Москва? Шо — Москва? Так — на один фонарь больше!». Да, последствия «чересчур городской демократии» тяжелы и губительны: сегодня она — отдельно, а просто люди из просто жизни — отдельно. А ведь могла бы быть — со всеми. Пусть в разной степени вовлеченности. Но включать людей в себя, в друг друга. (И странное подозрение: долго выясняя — писал или не писал Ходорковский «маляву» из тюрьмы, — Темрюк, через меня, пишет свою «маляву» Ходорковскому в тюрьму. Очень хочется жить в стране с обратной связью.)
       Четвертое. Бедняки — недоумки и жалкие завистники? Богатеи — ворюги и кровопийцы? А так, как среднего класса у нас нет или почти нет, то замечательная страна получается, да? А может, все дело — просто в не-стывковке? В не-встрече? Только не в гетто надо встречаться. (Никого нельзя загонять в гетто. Ни евреев. Ни олигархов. Ни дядь Слав. Ни городских. Ни хуторских.) А — в свободном предпринимательстве, и в свободном учительстве, и в свободном выборе любого человека с любым человеческим талантом заниматься своим любимым делом (в котором он счастливо талантлив) по своему усмотрению. По этой дороге помышлять о всеобщих доходах. И — воплощать эти помыслы в жизнь.
       
       Я принципиально никогда не разбираюсь в оттенках ненависти. Народной к богатым в том числе. Мне это неинтересно.
       Но и тот же мой горячо любимый дядя Слава со всем своим ором про «скотов» сбить меня с толку не может. Я — тоже по глазам! — вижу: никакой личной ненависти к тому же Ходорковскому у дяди Славы нет. Интерес есть, и обида есть, и гнев, и ярость, и патриархальное чувство справедливости, и — опять же через меня — потребность достучаться до тех, кто не держит его за недоумка и способен «слухать»…
       
       Под водочку в своей виноградной беседке дядя Слава дает мне — тогда еще не знаю, что последние, — ЦУ: «Скажи своему Ходорковскому…». Я огрызаюсь: «Ну какой он — мой? Я, может, никогда больше его не увижу!». «А ты напиши так, чтоб он прочитал то, что дядя Слава про него думает…».
       Дядя Слава!
       Я написала.
       
       Зоя ЕРОШОК, Темрюк — Москва
       26.04.2004

Оставьте комментарий